Юлeчка (6e_4uvstvo) wrote,
Юлeчка
6e_4uvstvo

Category:

Виктор ЕРОФЕЕВ РЕАБИЛИТАЦИЯ ДАНТЕСА

Мне казалось, что я приехал сюда не случайно. Что у меня задание от моей интеллигентной мамы плюнуть на могилу Дантеса. Я совершенно не ожидал, что у меня в руках окажется запись беседы Пушкина с Дантесом, той которая состоялась перед смертью француза

РЕАБИЛИТАЦИЯ ДАНТЕСА

В старый Сультс я приехал около трех часов дня, когда французы, закончив свой «второй завтрак», лениво выходят из ресторанов с деревянной зубочисткой в зубах. В отличие от Оберне или Кольмара Сультс — полумертвый, захолустный и весьма бедный эльзасский городишко. Когда я припарковывал свой новенький серебристый «ауди» с немецким номером на центральной площади возле невзрачной католической церкви, ища себе место среди французских малолитражек, я поймал завистливые взгляды местной общественности.

— Где здесь у вас Музей Дантеса? — спросил я у одного из этих завистников с крупнососудистым носом любителя сухих вин.

Он неприветливо махнул мне рукой в правильном направлении. Через пять минут я уже входил в музей, чувствуя на себе сверлящие взгляды двух французских девчонок, которые ели на лавке мороженое, широко расставив ноги в синих гольфах. Купив у какой-то чернявой сотрудницы довольно дорогой билет, я вскоре убедился, что музей лишь отчасти имеет отношение к Дантесу. На первом этаже размещалось краеведение, на третьем — какая-то израильская выставка, куда я не пошел, но второй занимал Дантес со своим семейством.

В глаза сразу бросился непропорционально большой портрет баронессы де Геккерен Дантес, урожденной Екатерины Гончаровой, в бальном платье с лорнеткой, выполненный весьма посредственным художником Анри Бельцем в 1841 году. Тут же было сказано, что она вышла за Дантеса 10 января 1837 года. Получалось, что Пушкин стрелялся с ним в разгар его медового месяца. Судя по портрету, Екатерина была малосимпатичной длинноносой брюнеткой с жидкими волосами. Правда, к ее портрету с плохо удавшимися мастеру руками Бельц пририсовал довольно пышные груди, но тем не менее вид у Екатерины был потерянный и неопределенный, а в глазах стоял вопрос: что я тут делаю? Отпусти такую Екатерину на сегодняшний коктебельский пляж в бикини, она так бы и просидела весь отпуск одна, романтически глазея на залив, если бы не местный златозубый татарин-джигит, который, выпив предварительно коктейля «Мечта татарина» (равные доли водки и белого портвейна), наверное, пришел бы в восторг от ее бледной северной кожи. Рядом с портретом тяжело стояла прислоненная к стене надгробная мраморная плита Екатерины Гончаровой, сильно потрескавшаяся и как будто совсем ненужная, что несколько обеспокоило меня: казалось, Судный день уже прошел и мертвецы повылезали из могил. Я невольно оглянулся в поисках ответа, и сейчас же на меня выплыла чернявая сотрудница музея, самым подозрительным образом похожая на Екатерину Николаевну.

— Провести с вами экскурсию?

— Бесплатно? — буркнул я.

— Вы русский?

— С чего вы взяли?

— Вы похожи на Пушкина.

— Чем это я на него похож?

— У вас выразительный взгляд.

— Не замечал.

— Все русские похожи на Пушкина.

— Я, пожалуй, сам тут похожу.

Жорж Дантес был представлен в двух видах. Лестным молодым профилем из театра теней, который, будучи глубоко черным, отражал его роль в русской культуре. Второе изображение Дантеса было фотографическим. Боже, в старости Дантес был вылитый Тургенев!

— Не правда ли, он похож на Тургенева, а само его имя напоминает Данте? — снова раздался голос чернявой сотрудницы.

— У вас тут все на кого-то похожи, — недовольно промолвил я.

Она восприняла мои слова как приглашение к разговору.

— А вот копия анонимного письма, дающего Пушкину право быть полноценным членом, а также историографом общества рогоносцев.

В той же витрине было почему-то выставлено французское издание «Гавриилиады» 1924 года, единственная книга Пушкина на весь музей, и я невольно вспомнил строку из нее, подрывающую основы церкви: «Зевеса нет. Мы сделались умнее...»

— Намек?

— Барон был благочестив. Пушкин — единственный человек, которого он убил. Не исключено, что барон оказался орудием Провидения. У меня есть доказательство, что Пушкин был ему за это благодарен.

— Что вы несете?! — не выдержал я. — Я приехал сюда не случайно. У меня задание от моей интеллигентной мамы плюнуть на могилу Дантеса.

— Я приду плюнуть на ваши могилы, — подхватила, смеясь, сотрудница музея.

Так назывался роман Бориса Виана, не имевший никакого отношения ни к Пушкину, ни к Дантесу.

— Кладбище скоро закроется. Надо спешить.

Я посмотрел на две известные цветные литографии Пушкина, висящие возле портрета Екатерины Гончаровой, незаметно подмигнул им и двинулся к выходу. На лестнице сотрудница остановила меня.

— Напишите что-нибудь в книгу отзывов.

Я отказался, но, подумав, не спеша написал на чистой странице большими буквами:

— Сука!

— Сука! — с радостным акцентом прочла она по-русски. — Благодаря русским туристам мы здесь стали учить русский язык. Вы посмотрите, что они пишут.

Я не был оригинален. Альбом был полон русским негодованием. «Возмущены до глубины души Вашим преступным выстрелом!» — писали студенты Архангельского университета. «Позор убийце нашего всего!» — смоленский поэт-концептуалист. «Зачем?» — общество «Франция — Россия». Помимо многочисленных «сук!» там были еще «бл...!», «пидор!», «козел!» и даже «фашист!».

Воодушевленные, мы вышли из музея и пошли к моей машине.

— Русских туристов с каждым годом все больше и больше, как будто открылся шлюз. Едут целыми автобусами. Гуляют в ресторанах, читают Пушкина наизусть. Это способствует процветанию нашего Сультса, и сейчас мы думаем стать городами-побратимами со Псковом или с заповедником в Михайловском.

— Не дождетесь, — сказал я.

— Дождемся, — оптимистически кивнула она.

— Как вас зовут?

— Аньес.

— Прекрасно, Аньес, — сказал я. — Русский народ, как видите, ненавидит Дантеса.

— Благодаря этому он, наверное, самый известный француз в России вместе с Александром Дюма. Представьте себе, если бы вы убили на честной дуэли Луи Арагона, вы бы тоже прославились во Франции.

— Ерунда! Зачем мне его Эльза Триоле? — с отвращением сказал я.

— Почему у русских стали такие хорошие машины? — спросила Аньес, залезая в «ауди».

— Работаем много.

— Улица Дантеса, — гордо сообщила Аньес, показывая на табличку у перекрестка.

— Разберутся — переименуют, — заметил я.

По дороге мы заехали в родовое поместье Дантеса. Остановились возле мрачного серого здания, которое выглядело пустым и давно заброшенным. В парке росли огромные деревья. Только в одном из крыльев дворца светились окна нового ресторана под названием «Пушкин».

— Прикольно, — удовлетворенно произнес я. — А где Дантесы?

— Разорились и съехали. Запомните получше этот дворец, — сказала Аньес. — Здесь Пушкин встречался с Дантесом.

Я посмотрел на нее, как на сумасшедшую, и ее схожесть с Екатериной Николаевной вдруг стала неприятно меня задевать. В какой-то момент я даже колебался, стоит ли с ней ехать на кладбище, но я не знал дороги и боялся заблудиться.

— Вы, русские, — сказала сотрудница городского музея, — любите всех ненавидеть. Как вы ненавидели царя, Иисуса Христа, Троцкого, Тито, нашего де Голля, миллионы «врагов народа», наконец, Сталина. А что теперь? Вы со своей щедрой славянской душой всех реабилитировали, всех носите на руках. Настала пора реабилитировать и доброго барона Жоржа Дантеса. Он благодетель нашего города. Он лучший его мэр, такого не было и не будет. Он реставрировал старые дома и провел канализацию.

— Бог шельму метит! — вскричал я. — Зачем же он поперся в Россию, если его здесь ждала канализация?

— Как? Он был молодым диссидентом, не принявшим результатов революции 1830 года и по протекции своей тети эмигрировавшим под крышу русского императорского двора. О нем одобрительно отозвался Пушкин в письме к отцу. Он был красив и умен, владел пером не хуже шпаги...

— Прекратите, — сказал я.

— Приехали, — сказала Аньес.

«СОБАКАМ ДАЖЕ НА ПОВОДКЕ ВХОД НА КЛАДБИЩЕ ВОСПРЕЩЕН» — гласила надпись.

Конечно, Эльзас красив, и я понимаю, почему немцы до сих пор ездят сюда проливать слезы над потерянной территорией, где до сих пор все города имеют германские названия и население говорит по-немецки не хуже, чем по-французски. Красива долина Рейна, вся в виноградниках, красивы мягкие зеленые горы, текущие шумными ручьями в Рейн, красивы провинциальные дороги, пастбища, фермы, красиво предзакатное небо над головой. И кладбище, на котором мы оказались, тоже было по-эльзасски красиво. Скромное, нарядное, без дури, в каменных крестах с расщелинами из мха, по которым ползают пауки. Разве что какой-то французский артиллерист пожелал похоронить себя под монументом, изображающим большую старую пушку с ручками — сооружение, пригодное скорее для Новодевичьего кладбища, а так в остальном все подчинялось тихой отвядшей скорби. Я даже нарисовал в своем воображении достойную могилу русского врага, изготовленную на деньги благодарного города, и огорчился за его посмертное благополучие, когда Аньес подвела меня к довольно странному кладбищенскому гетто.

Да, я бы так и сказал: гетто, хотя ничего еврейского в этом уголке кладбища не было, но было ярко выраженное отчуждение от всего остального. Если все могилы на этом христианском кладбище располагались, как положено, в западно-восточном направлении, в сторону спасения, то семейство Дантеса с дюжиной своих одноликих могил, похожих на единую могилу ПРОКЛЯТЫХ, лежало головами на север. Новые мраморные надгробья и низенькие мраморные кресты, водруженные над Дантесами, очевидно, откуда-то перезахороненными после семейного разорения потомков в 1960-е годы, были словно намеренно перекошенными, как будто под ними кто-то долго ворочался и продолжает ворочаться, и вообще они, скорее всего, напомнили мне детские бумажные кораблики, пущенные по весне непонятно откуда и куда. Среди этого гробового стандарта я без усилия нашел могилу убийцы Жоржа и неподалеку могилу Екатерины Николаевны, умершей от родов четвертого ребенка 15 октября 1843 года. Там же была и могила «бесстыжей сводни» — голландского посланника, которого Пушкин буквально изрешетил в своем скандальном письме. На могиле Екатерины Николаевны лежала маленькая железная крашеная роза, вряд ли, впрочем, украшающая ее.

— Что же вы не плюете? — насмешливо спросила Аньес.

— Они и так ПРОКЛЯТЫЕ, — сказал я.

— Вы это почувствовали? — на этот раз как-то очень испуганно спросила Аньес.

Мне почему-то опять стало не по себе, и я, не отвечая, пошел к воротам кладбища. Садилось солнце.

— Теперь вы понимаете, почему Дантеса надо реабилитировать? — Аньес села в машину.

— Я уверен, он скоро получит «Золотую Звезду» Героя России. Ужинать к «Пушкину»?

Аньес молчала. Я не настаивал. Пора бы мне отправляться из этой глухомани в Париж. Путь неблизкий. Кто-то из французов говорил мне, что Дантес ни разу не свозил Екатерину Николаевну в Париж.

— Тут есть загородный ресторан, там вкуснее, километров пятнадцать в горы.

Мы поехали в горы. Снова было красиво. Ехали молча. Загнали машину во двор ресторана, вошли, все оглянулись, как полагается в деревне. На ужин взяли улиток по-бургундски и ляжки лягушек в зеленом соусе. Пили местный рислинг в высокой бутылке.

— Вы не обиделись? — вдруг спросила Аньес.

Я пожал плечами.

— У меня есть запись беседы Пушкина с Дантесом.

— Я не пушкинист. Я просто посторонний. Меня мама попросила плюнуть на могилу. А когда они виделись?

— Перед смертью Дантеса.

— Но ведь Пушкин промахнулся! Отстаньте, Аньес. У вас большая, красивая грудь. При чем тут Пушкин?

— Это секретная история. Я никому ее не рассказывала. — Она вся тряслась. Ведьма, что ли? Я выпил рислинга и приготовился слушать, скорее всего, против своей воли. — Как все карьерные люди, Дантес умирал тяжело. Все медали, почести, титулы, звания — все это больше не имело значения.

— Кроме канализации, — хмыкнул я.

— Пушкин тоже так ему сказал.

Я смолчал, съел лягушку и выпил вина.

— Дантес позвонил в колокольчик. В спальню вошел старик-камердинер с припухшими глазами. Дантес сказал, лежа в кровати:

— Гюстав, сделай одолжение, принеси мне грушевой настойки и попроси Коко зайти ко мне.

— Как вы сказали?

— Госпожу баронессу, — поправился Дантес.

Не моргнув глазом, Гюстав сказал:

— Настойку принесу, а вот госпожу баронессу позвать не могу. Уехала в город за покупками.

— Что же она покупает?

— Всего понемногу, — уклончиво ответил слуга, понимая, что барин бредит: его единственная жена, которую в семье звали Коко, умерла пятьдесят два года назад.

Прошло совсем немного времени, и Гюстав появился с грушевой настойкой, но вид у него был, прямо сказать, чрезвычайный.

— Господин барон, — он подал высокую рюмку, — хозяйка-то и вправду отлучилась, а вот один господин хочет с вами настойчиво поговорить, несмотря на ваше недомогание.

— Мэр? — риторически, подняв брови, спросил Дантес, который, как всякий тщеславный человек, поджидал на смертном одре каких-нибудь признаков обеспокоенного начальства.

— Нет, — распевно сказал Гюстав, пуча глаза. — Господин Пушкин.

— Ну пускай войдет, — спокойно сказал Дантес.

Вошел Пушкин. Дантес присмотрелся. Они снова были в разных возрастных категориях, только поменялись местами. Если раньше Дантес был моложе Пушкина на 13 лет, то теперь стал старше на 47, поэтому он, сенатор Франции, позволил себе держаться с Пушкиным несколько фамильярно.

— Здравствуй, родственник. Давно тебя ждал, — сказал Дантес, жестом показывая на кресло у кровати. — Жаль, что ты пришел, когда я тут слегка приболел.

— Ты умираешь, — уселся в кресло Пушкин и легко закинул ногу на ногу.

— Знаю. Я не дурак, — грустно усмехнулся Дантес.

— Обычно так как раз говорят дураки, — махнул рукой Пушкин.

— Александр, не говори для вечности. Надеюсь, наш разговор не будет запротоколирован. Все, что касается наших отношений, рассматривается через кривую лупу. Ты пришел выслушать мое покаяние?

— Я пришел...

— Я рад, что ты пришел, — перебил его Дантес, плывя по реке французского краснобайства. — Из-за тебя я всю жизнь вздрагивал, когда кто-то рядом со мной говорил по-русски, и я искренне желал, чтобы Россия провалилась в тартарары. Я запретил дочери изучать русский язык. Она скандалила, все это было отвратительно. Моя беда в том, что я бежал по протекции знатной тетушки не в Пруссию, а в Россию. Маркиз де Кюстин написал о вас точную книгу. Но это было после тебя. После тебя было вообще очень всего много, в 37-м еще не было фотографии, а в этом году уже изобрели кино. А ты знаешь, что такое телефон, автомобиль? Ты даже не знаешь, что такое электричество и Парижская коммуна! А у нас скоро авиация заменит Бога. О его смерти пишет Ницше. Ты мог бы жить и жить.

— Поэзии не нужны ни авиация, ни электричество, — сказал Пушкин.

— Ну ясен перец, — подхватил Дантес. — Поэзии нужен бабский навоз, чтобы лепить из него стихи. У тебя этого было предостаточно. И ты на нем поскользнулся. Брат ты мой, не гони гения хотя бы передо мной. Мои предки были лучшими друзьями местных крестьян. Дантесы нужны жизни не меньше Пушкина. Иначе исход дуэли был бы другой.

— Я пришел, чтобы тебя простить.

— Простить? Давай для начала я сам себя прощу, — с офицерской грубостью сказал Дантес.

— Виновата во всем Наташка.

— Нет, дорогой мой, заблуждаешься. Ты любил не ее, а красивую витрину, а Наташку считал дурой, учил ее жизни, а я ее принимал, как она есть, мы были одногодками, у нас был общий запах, мы понимали друг друга с полуслова, мы — лошади из одной конюшни.

Пушкин молчал.

— Я опасался, — продолжал Дантес, — что ты ее убьешь, узнав, что она меня любит. Ты ведь знал, что она меня любит.

— Вы спали?

— Пушкин! — захохотал Дантес. — Ты великий или ты кто? Какая разница? Не скажу.

— Значит, было?

— Я всегда знал, что поэты не мужчины, а слизняки. Дорогой Александр, давай по-честному. Она тебя не любила, факт, ты сам предсказал все в «Онегине». У вас был плохой секс, об этом ты писал в своем стихотворении на редкость откровенно. Наташка — это единственное, что я любил в России. Я ее как-то видел в театре в Париже, когда был с сыном, не подошел, но показал на нее и сказал с умилением: «Это тетя Наташа».

— А Катька? — не выдержал Пушкин. — Тоже лошадь из одной конюшни? Катька, о которой Карамзин кричал на каждом перекрестке, что она ужасно глупа!

— Я не понимаю, кто должен любить по-космическому: Поэт или офицер? Я любил по-космическому Наташку. Мне Катька была как дорогой кожзаменитель. Я спал с ней, представляя себе Наташку. Обе это знали. И, кроме того, я спасал твою честь женитьбой на ней. А ты сумасшедший дурак! Бегал по городу и орал во всю глотку, что француз е... твою жену. Даже Жуковский послал тебя на х... Ты был мерзок: воспалился, всех оскорблял. Хотел меня убить. Испортил мне жизнь.

— Ты себя нагло вел. Катался по Петербургу в санях с Наташкой и Катькой.

— Мне было двадцать пять лет. Когда мы были вместе, тебя не существовало. Да я и стихов твоих не знал. Кто ты был на балах? Карикатура на человека!

— Но я великий русский поэт.

— Достоевский и Толстой, Тургенев и теперь этот, подражатель Мопассана, как его... Они тоже великие, не ты один. Стихи, Пушкин, стихами, но бабы — это такая срань.

— Это говорит гомосексуалист.

— Неважно. Теперь это тоже не такой криминал, как во времена Вигеля. Но Наташка снесла мне однажды в жизни мою гомосексуальную крышу. Это только говорит о силе моей любви к ней.

Пушкин выпрямился в кресле. Дантес не спеша выпил грушевой настойки.

— Я тебя не уважал, — резко признался Дантес. — Ты был не за царя и не против. Не то декабрист, не то не декабрист. Не за Россию и не против России, как Чаадаев. Не за распутство, но и не за верность.

— Зато ты всегда был нечист на руку. В любви и в политике, — сказал с отвращением Пушкин. — Помнишь небось выборы в Кольмаре — ты подтасовал результаты. Тебя уличили.

— Я был самым молодым сенатором Второй империи.

— Да хоть третьей! Жизненный подвиг Дантеса — канализация.

— Мы носители высшей цивилизации. За нами — компьютеры и звездные войны. А вы, русские, так и остались в говне.

— Будем снова стреляться?

— Я снова тебя убью, — примирительно хохотнул хозяин. — Все нормальные люди — Дантесы. Правда жизни на моей стороне.

— Ты пойдешь в ад, — сказал Пушкин.

— И это мне говорит автор «Гавриилиады»? Да пошел ты...

Пушкин встал и пошел к двери.

— Постой.

Пушкин остановился.

— Ведь ты пришел меня простить?

Пушкин молчал.

— Почему?

Пушкин безмолвствовал. Ему нечего было сказать. Когда Пушкин закрыл за собой дверь, Дантес был мертв. Он умер без покаяния.

Аньес всхлипнула. Я бросился ее утешать. Она плакала все сильнее и сильнее. Она рыдала. Весь ресторан смотрел на нее. Она билась в истерике. Она стала раздирать себе лицо лиловыми ногтями. На дворе ночь. Кто эти люди? Зачем я здесь, в этих дремучих эльзасских горах? Она вся преобразилась. Сидит предо мной в бальном платье с лорнеткой. Ее православный крестик оставлен в витрине городского музея. Екатерина Николаевна Гончарова, та самая некрасивая «швабра», по отзывам современников, которая склоняет меня реабилитировать ее мужа, барона Жоржа Шарля де Геккерена Дантеса, которая покинула Петербург после смерти Пушкина и выдворения француза, чтобы 1 апреля 1837 года в пределах Европы воссоединиться со своим мужем навсегда.

Виктор ЕРОФЕЕВ
Tags: ликбез
Subscribe

  • Текущее

    Пришла с общешкольного собрания. Народу было в масштабе школы маловато. Перед началом собрания нам умилительно спели и сплясали дети. Но я не…

  • Актуальное

    Зазвучало внутри в ответ на закон об эвакуации. Искала вменяемый клип, наткнулась на это. Почему нет?

  • О сути или Attalea princeps

    Теперь я начинаю понимать, что церковь как институт развалили так же, как и все остальное, попытавшись лишить жизни. Руками церкви как организации…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments