Юлeчка (6e_4uvstvo) wrote,
Юлeчка
6e_4uvstvo

со слезами на глазах

"Эх, бабушка, бабушка, что же ты такое все время читала! Читала бы лучше Коран. Или, на худой конец, Библию!"-- с этими словами Рамазон остервенело скидывал с чердака стописят томов неудобоваримого идеологического литературного хлама пятидесятых-семидесятых. А у меня перехватило горло. Вообще-то это все, что у меня осталось от них. Подписка на журналы "Октябрь" за несколько лет 90х с пометками на обложке корявым тетитаниным почерком: "Есенин. Гроссман.". Фанерный чемодан с дядилёниными вещами: лохматый форменный китель, подполковничья фуражка. Целая тетрадка любовных писем его жены. Тетрадка 12 листов в рыхлой, шершавой сиреневой обложке. Пожелтевшие листы в клеточку. А вот и мамкин почерк. Шестьдесят седьмой. Меня еще нет на свете. "В Комсомольске-на-Амуре ужасная скучища. Скорее хочу в Хабаровск." Целый мешок истлевшего ватина. Утеплитель для дверей, надо понимать. Истлевшие козьи шкуры. Тётка всегда держала коз. До самой смерти. А я хотела сбросить только веники. Их всегда много сушилось на чердаке: козам на зиму. Тетя Таня умерла 6го августа 2000го. Коз сразу же отдали кому-то. Так они 14 лет там и провисели, эти веники.
Для меня ТОТ мир - единственный, живой, настоящий. Я мечтаю хоть на одну секунду вернуться в свое летнее детство. Воочию увидеть в зеленый цвет покрашенную дощатую перегородку сеней. Свою пластмассовую куклу в коробке из-под телевизора. А рядом - огромный мешок с сухарями для коз и кур. Их было много, старых, затхлых, местами заплесневевших. Родственники не ленились и привозили нам из дома. Мы с Павликом любили, прячась за перегородкой, таскать эти ужасные затхлые сухари. Не было ничего вкуснее и романтичнее. Павлик жил за забором и был моим другом и однолеткой. Я нашла на чердаке несколько его школьных дневников. Как они туда попали - ума не приложу. Аккуратный девичий почерк отличника. Одни пятерки по всем предметам. В семнадцать лет Павлик свихнулся: стал пить, курить, запивать водкой циклодол. Вообще, началась перестройка, и Павлик кого-то там якобы изнасиловал. Матушка сделала всё, чтобы признать его невменяемым. Теперь он - пожизненный пациент ПНИ. А в детстве мы играли в сверчков. Откуда взялся этот образ - ума не приложу. Мы лежали на веранде на кроватях с панцирной сеткой, понарошку пили чай из электрического самовара и игрушечной посуды, и нам было чертовски уютно. Такие сверчки-сверчки.
Иногда мне кажется, что весь мой консерватизм, всё недовольство социальными переменами - от неизжитого детства. Ну, не может быть, чтобы из этого тихого уюта под яблонями я должна с открытыми глазами идти в чужой, абсолютно чужой и ненужный мне мир. Я так хочу снова увидеть за одним столом всех этих близких и родных мне людей. Видеть, как они молча одинаково едят и знать, что они понимают друг друга без слов. Машкин отец, старенький Толик, всё это прекрасно понимал, и никогда бы ничего просто так не выбросил. За это я его любила всей душой. Хотя, понятно было, что мы не созданы друг для друга. Но по духу - да. Больше, чем кто-либо. И Маша, помогая нам катать на тележке мусор, вдруг притормозила и задумалась: "Мама, а что, все эти книги нужно сжечь?? А можно я ими буду играть?" Конечно, можно. И вообще мне кажется, что я сейчас пойду на эту мусорную кучу, которую еще не успели сжечь и выковыряю оттуда стописят пожелтевших томов Карла Маркса и Вересаева. Рамазон, ведь, уехал и не увидит. И вообще, пусть лезет к себе на чердак и выбрасывает оттуда Коран своей бабушки!
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments